Вятские девушки, мечты, революция (1)

эксклюзив «Вместе Победим»

Вместо эпиграфа:
«Ленин и таксист»

Но не таксистом единым… 100 лет назад все русские люди тоже думали о политике и революции. И даже девушки из Вятской губернии. И писали об этом в своих личных дневниках не для печати… В этой публикации выбраны из дневника только размышления о политике и людях — остальное читать по ссылкам в оригинале.

Тайны русской души

Дневник Нины А. случайно попал к кировскому историку В. А. Бердинских, у него он и хранится. Виктор Аркадьевич предоставил для публикации в альманахе фрагменты из записок и свою вступительную статью. Полностью дневниковые записи Нины А. будут опубликованы позднее, отдельным изданием. Дневник интересен для нас ещё и тем, что его автор в 1920-е работала в Вятской публичной библиотеке им. А. И. Герцена.

Несколько слов о биографии автора дневника…

Нина Евгеньевна А. родилась в Вятке 6 января 1893 г. в семье местного чиновника средней руки. Отец служил в Вятской казённой палате и даже затем её возглавлял до Октябрьской революции. Мать – домохозяйка. Доходов, кроме жалованья отца (довольно умеренного), у семьи не было. И всё же до 1918 г. семья имела свой налаженный быт, уютную комфортную (без излишеств) жизнь в собственном доме. Русская интеллигентная семья, с сильной тягой к культуре: музыка, языки, литература, живопись – всё это в круге интересов Нины А. Отец родился в 1866 г., а умер в 1925 г., работая и при советской власти сотрудником местного горфинотдела. На такого рода «бывших» тогда смотрели косо, так что смерть избавила его от многих бедствий. Мать родилась в 1872 г. (она в отличие от отца – коренная вятчанка), а умерла в 1943 г. в разгар войны. Чиновниками были и дед Нины по матери, служивший в своё время также в Вятской казённой палате (умер в 1914 г.), и дед по отцу, служивший в Палате государственных имуществ. Это, безусловно, не разночинная, а служивая русская интеллигенция.

У Нины была старшая сестра Зина. Жизнь семьи осложняли длительные (в течение многих лет) лёгочные заболевания сестёр, переросшие у Нины даже в чахотку. 27 мая 1913 года Нина успешно окончила Вятскую Мариинскую женскую гимназию. В 1914/1915 и в 1915/1916 учебных годах прослушала два курса на Высших женских курсах (т.н. Бестужевские курсы — прим. К-нЪ) в Петрограде, специализируясь в области литературы. В связи с болезнью лёгких (которую обострил климат Петербурга) и революцией вернулась в родную Вятку и больше её не покидала.

С марта до декабря 1918 г. Нина работала телеграфистом на вокзале Вятки. Затем до января 1920 г. по болезни не работала вообще. Очевидно, что голод, холод и гражданская война обострили болезнь. Затем в 1920–1940-е гг. трудилась уже практически без серьёзного перерыва библиотекарем и делопроизводителем в разных городских учреждениях: библиотеке, заводе, горсовете… С марта 1943 г. – в артели инвалидов «Искра». Более поздние данные отсутствуют. Но можно предложить, что она была жива ещё в 1950-е гг.

Мечта Нины стать художником не осуществилась. А между тем задатки к этому у неё, несомненно, были. В письме от 14 апреля 1921 г. к известному местному художнику (её наставнику) М. А. Демидову она писала:

«Михаил Афанасьевич! Вы всё-таки видели мои рисунки, – признаёте ли Вы за мной некоторые способности и возможность дальнейшего их развития? Передо мной сейчас дилемма, для решения которой надо знать Ваше искреннее мнение».

В местном обществе того времени она явно была белой вороной. В письме от 20 ноября 1925 г. её московская знакомая (А. С., работавшая некогда с Ниной в вятской библиотеке) написала об этом так:

«Дорогая Нина Евгеньевна! Вам всего труднее мне написать сейчас: так много вопросов теснятся вокруг Вашей личности, вопросов очень деликатного свойства, касающихся человека – художника с его особенным восприятием мира и окружающего…».

Позднее она же в письме от 22 января 1926 г. так определила причины диссонанса чувств и образа мыслей Нины к новой советской эпохе:

«Вы, художники, мыслите и чувствуете особенно, и несоответствие жизненных взаимоотношений вам особенно чувствительно. Воображаю, как Вам чужда была бы современная обстановка нынешней дрягинской эпохи, если бы Вы не могли уйти от неё в Ваш зачарованный мир линий, красок, форм…»

Но новый мир оказался беспощаден к дореволюционной культуре русской интеллигенции. Её линии, краски и формы стали не нужны новой власти и советской культуре. И всё же драгоценным свидетельством русской души тех великих и страшных лет остался чудом уцелевший дневник Нины.

Редакция дневника и предисловия:   В. А. Бердинских
Источник

 

Дневник Нины А. Часть первая 1909-1917 гг.

Глава 3. 1913 год

Светлое Воскресенье, 14 апреля. 12 ч. дня

Пасха. Светлый, радостный праздник. А у меня на душе нет той святой, всенаполняющей радости, которая захватывала меня всю без остатка прошлые годы. Отчего? Болезнь ли оставила следы – но разве могла она повлиять на это? – или, что другое… Не понимаю. После заутрени, раздевшись, я прилегла на минутку, перед тем как идти в столовую, и вдруг горячая, какая-то едкая слеза обожгла глаза. Фу, стыд. Пасха и слёзы! И я подавила их. Не знаю почему, но мне грустно всё это время. И только около тёти Анички становится немножко легче.

Был Гриша. С визитом, конечно. Ещё в окошко раскланялся, приветливо улыбаясь. А в столовой сидел какой-то придавленный, понурый. Бледный-бледный. Он страшно изменился за это время. А много ли его прошло? Только 3 месяца, от Рождества до Пасхи. Что с ним? У него такой жалкий, растерянный вид. А я и сегодня взяла тот же тон, какого держалась раньше. Но теперь он уж слишком резок, слишком груб. Надо будет быть помягче.
Он, говорят, участвовал в славянской манифестации (в СПБ). До сих пор я была не в курсе этого дела, а теперь папа рассказал, что манифестанты, по случаю взятия Адрианополя (речь идет о Первой Балканской войне, в которой Славяно-Греческая коалиция (Черногория, Сербия, Болгария+Греция) победоносно воевали с Турцией на Балканском полуострове и в Черном и Средиземном море — прим. К-нЪ) и ещё некоторых личностей, устроили шествие из Казанского собора в церковь Воскресения на Крови, а оттуда в Петропавловский собор, где возложили на гробницы Царя-освободителя и Александра III венок и крест из цветов. Во всё время шествия пелся гимн «Боже, Царя храни!» и «Спаси, Господи». И за всё это их похлестали нагайками, помяли лошадьми и многих заарестовали. Вот безобразие. За национальную манифестацию – нагайки и арест. Как не стыдно! Я бухнула на это: «Если бы я была там, я бы обязательно пошла!» И меня просмеяли: «Куда такому гнилью!»  А Вшивцев прибавил: «Хочешь, чтобы опять арестовали?» Это ведь он намекает на мой шестинедельный арест в скарлатинном бараке.

Глава 7. Год 1917

12 февраля 1917 г., воскресенье

Сегодня мне было хорошо. Так ярко было солнышко, и такой милой стариной веяло от давно полученных писем. Я сортировала их сегодня. Так, механически. Только 2–3 перечла. И захотелось написать З. А. что-нибудь. Написала открытку о счастье. Смешно… Ведь обе здесь живём. Но когда ещё я смогу пойти куда-нибудь. И потом мы в письмах лучше разговариваем, – спокойнее и находчивее. Сегодня получила письмо-открытку от Маруси Ш. Пишет, что «хорошо, что вы не приедете сейчас. Здесь трудно жить в продовольственном отношении. Ждём больших событий». Так хорошо написано! Папе очень понравилось тоже. Вообще, там что-то назрело, скоро прорвёт. С часу на час ожидать можно. А я здесь! (в Вятке)  Всё, всё, начиная с убийства Распутина, случившегося через 3–4 дня после моего отъезда (из СПБ), – всё пройдёт без меня. А так интересно. Уж там-то что-нибудь уж можно было бы узнать. А так, интересно. Э-э-х! И какого это, забрала меня… моя болезнь! А ведь ничего, сидя здесь, не увидишь!

16 февраля 1917 г., четверг

Однако, ну и публика есть на Руси. Объявилось какое-то общество «Общественный союз», которое проповедует, что 5-я Дума не может быть хуже 4-й, если выборы произвести… по куриальной системе с участием полиции. А этих думцев – т. к. они почти все подлежат призыву – изолировать от общества, что является уже делом воинских начальников, а этим последним можно сделать соответствующее внушение. А там уж и о евреях заговорили. Ну-у, известного сорта люди в этом обществе. Записка подана Протопопову. (Протопопов Александр Дмитриевич – последний министр внутренних дел царской России, один из вдохновителей т.н. реакции при царе, основатель монархической газеты «Русская воля» — прим. К-нЪ) Тому Протопопову, цензура которого вымарала письмо Милюкова (Милюков Павел Николаевич – рус­­ский политический деятель либерального направления, лидер Конститу­ционно-демократической партии (кадеты — они же Партия Народной Свободы), историк, министр иностранных дел Временного Правительства — прим. К-нЪ), который призывал к спокойствию и мирным занятиям рабочих заводов, очевидно, несколько возбуждённых агитацией «сухопарого Милюкова», «брюнета», говорившего на заводах, звавшего в день открытия Думы рабочих к зданию Таврического дворца для разных требований.

Вот выступление-то этого «сухопарого Милюкова» и послужило поводом подачи записки. Неужели же члены этого громкого союза не видят дальше своего носа? Ведь вот я совсем дура и в политике смыслю столько же, сколько свинья в апельсинах, а и то рассудила это так, что и «сухопарый Милюков» подложный и что распускать Думу… Боже сохрани! Вот если бы Протопопова попросили так вежливенько: «Извольте вам выйти вон», – то это было бы великолепно. Впрочем, он вежливо – не понимает. Должно быть надо пинка дать. Ох, совсем самолюбия нет у человека! Ведь уж давно-давно ясно говорят: «Чего вам тут делать? Право…». Конечно, не этими словами, а понять можно. Уж, если я понимаю, так… не может быть, чтобы министр совсем бестолковый был. Но нужен ли он кому-нибудь? Не прикрываются ли им и потому держат так долго? Непонятно. Но и нехорошо уж очень. Некрасиво. А о новой-то Думе?! Фу! Совсем как 1861 г. при создании первого парламента в Италии. Там и депутаты избирались куриями и под непосредственным наблюдением полиции. За целый век вперёд ни шагу. Срам себе признаться, а не то что в люди сказать.

А впрочем, это не очень-то моего ума дело. Что же касается равноправия евреев или, по крайней мере, разрешения им приобретать повсеместно недвижимую собственность – так у нас на курсах, в ту большую сходку, когда читали (ещё до Рождества), политую красными чернилами, но дошедшую к нам, речь, так об этом говорили много. Я не помню и не всё поняла, что они говорили по этому поводу. Я вообще немного понимаю в политике, какой бы то ни было. Помню только, что по этому поводу было много горячих разговоров и многие кричали: «Почему только одним евреям. Уж если равноправия… – так всем! Какая такая привилегия евреям!» – и в резолюции, кажется, было постановлено, что всем.

Ну, Бог с ней с политикой. И как-то зло сердце сжимается, и брови сводит нехорошо, и дух захватывает в груди, когда читаешь эту прелесть. Лучше – о другом.

Источник:

 

20 февраля 1917 г. , понедельник

Я читала сегодня о Думе. Как они все сошлись во мнении о правительстве. Все, за исключением очень немногих. Мы как-то говорили с папой о том, что не может так идти дальше, что не должно так быть. И ведь теперь никто не заступится за существующее положение вещей и настоящую позицию власти, разве только начальница да Спасская в придачу. Странно, судя по нашим девочкам, теперь гимназистки 8-го класса нимало не думают о том, что теперь на Руси делается. Не знаю, как бы я отнеслась ко всему в 17 лет, но я помню 1905 год. Я была тогда во 2-м классе, мне было лет 13. Конечно, нас-то любопытство страшное одолевало, и мы бегали слушать у дверей зала и классов, где сидели 8-е. Слушали и ничего не понимали. А тоже были возбуждены и с каким-то особенным чувством смотрели на старших, на их стриженые головы (помню, 2-е были стрижены), на красные ленты в косах и галстуках.

Но 8-миклассницы с одушевлением и горячим убеждением в том, что они что-то важное и нужное делают, устраивали митинги в зале, пели в классах что-то, чего в гимназиях петь не полагалось. Я ничего почти не понимала в этом. Видела только какое-то волнение, видела потом (знаменитое 22 октября (непонятно, может быть речь идет о царском Манифест 17 октября 1905 г. о свободах — прим. К-нъ) кровь на снегу в пустынной уже улице и вдали толпу народа. Это мы шли на именины к девочке-однолетке. Не знаю, в этот ли день я простудилась или раньше где, но на следующий день лежала в постели и ждала, нетерпеливо и, волнуясь, когда же, наконец, придёт тетя из гимназии и как она оттуда выберется. Если память мне не изменяет, именно в этот день гимназистки скакали через забор из гимназического сада в Ермолинский (там жила Валя Гузаревич и ещё кто-то из девочек) и наш двор.

Но я уж очень отвлеклась. Я только хотела сказать, что тогда гимназистки интересовались общественными течениями, тем, что делалось вне гимназии и жизни семьи. А теперь они – насколько я вижу, думают только о том, что вот такая-то на пробном тыкала в учениц пальцем, а эта только и делает, что бегает за актёрами. Конечно, всё это близко их сердцу, всё это злоба гимназического дня. И мы говорили о том же в своё время, но, например, юбилей освобождения крестьян занимал нас не только тем, до которого часа позволят танцевать на вечере… Вот расфилософствовался человек, у которого для философии и толку-то ещё не достаёт. Конечно, человек божий. А всё-таки я с политической экономией в объёме нашего курса охотно бы познакомилась.

2 марта 1917 г., четверг

Кашель надоел мне сегодня утром. Тётя принесла мне бадмаевскую прелесть (хину напоминает). Я выпила. Приходит папа. Как всегда, я спрашиваю:

– Что новенького? – И вместо обычного:
– Да ничего, – слышу:
– У нас переворот.
– Как?! Когда? – я раскрыла рот и вытаращила глаза.
– Так на днях. Временное правительство. Во главе Родзянко (Родзянко Михаил Владимирович – русский политический деятель, лидер партии октябристов, монархист, депутат, председатель Государственной Думы 1912-1917 — прим. К-нЪ). Вчера губернатор (Вятский) получил телеграмму: «Я во главе временного правительства. Вы остаётесь на местах. Подчинены мне. Родзянко». Военным министром назначен Поливанов (Поливанов Алексей Андреевич — генерал, генштабист — в лучшем случае речь идет про его ВРИО военного министра — это явная ошибка, в 1917 году генерал Поливанов был главным по реорганизации армии, а военным министром он был ранее — в 1915-1916 гг. — прим. К-нЪ), иностранных дел – Сазонов (Сазонов Сергей Дмитриевич — кадровый дипломат,  бывший министр иностранных дел Российской Империи в 1910—1916 гг.., прогресист, англофил — с должностью опять ошибка — он был назначен ВРИО министра — прим. К-нЪ)

– Аплодисменты, – сказала я, аплодируя ногами, т. к. под левой рукой у меня был термометр и лежала я на животе. Ну, и не захотела лежать сегодня, так как того требует доктор Спасский, который был на днях и нашёл уже процесс в левом лёгком. Папа походил, походил по коридору, зале и в столовую, идёт оттуда и говорит:
– А чисто сделано…
– Да, – перебиваю я, – только что Думу распустили и… И одним Петроградом ограничилось, здесь и пулемёты остались не при чём. Да, здесь только остаётся рот раскрыть от удивления, как я.
А тётя Аничка добавила:
– Что-то теперь, а…?

Ведь уж всё рухнуло. Всё, на что надеялись немцы, пропало. И верно. Ведь тут Родзянко. Ах, теперь как война подвинется вперёд. Цензуры не будет, ни беломорской, ни протопоповской. И русские будут, а не немцы, везде. И ведь верно, что «чем хуже – тем лучше». Если бы не теснили так Думу, так всё пришлось бы немцев терпеть. И Бог знает, сколько бы ещё протянулось. И сверху бы всё время уверяли, что доведут войну «до победоносного конца», и в то же время в министерстве главенствовали бы купленные немцами и уже компрометированные Протопоповы, а письма Милюковых запрещались бы цензурой, и Керенские бы отдавались под суд. Слава Богу, конец этому. Что бы ни было, хуже не будет. А теперь – почитать газету. Я всё-таки сегодня лежу. Но одетая и, почти сидя на диване.

Вечером.

Читали телеграммы временного исполнительного комитета. От его воззваний у меня осталось впечатление чего-то основательного, веского и решительного. Чувствуется, что всё это теперь решено и будет проведено, во что бы то ни стало. Из телеграммы Государю можно заключить, что он останется во главе страны, только, очевидно, номинально. Это хорошо. В России должен быть царь. Но немецкая партия обязательно должна быть парализована.

6 марта 1917 г., понедельник

Ну, совсем напрасно я так думала. Милюков раньше, чем следует, говорил об отречении Государя представителям иностранных держав. И даже некрасиво обозвал его и резко. Это уж совсем нехорошо, не деликатно, не тактично. Это подрывает доверие. Не делает им чести. Они должны быть справедливы. Надо быть справедливым и очень наблюдать за собой, когда стоишь на виду страны. И нужно быть благодарным. А не благородно пользоваться своей силой и безнаказанностью над беззащитным и побеждённым. Совсем это нехорошо. Мне его так жалко.

Он отрёкся. Конечно, это всё-таки вынужденное решение. Но я не думаю, чтобы ему уж так отчаянно тяжело было это отречение. Не легко, конечно, не легко, разве делают эти вещи с лёгким сердцем? Но какая обуза с него спала! Особенно, если это правда, что он отказывался от престола при отце. Бедный, милый. Это так тяжело сознавать свою бесхарактерность. Так досадно и больно видеть собственное безволие, чувствовать, что вот чьё влияние тяготеет на тебе и не иметь силы всё-таки его сбросить. А вот девочкам гораздо труднее. На них тяжести такой не лежало, они привыкли к всеобщему вниманию – хотя, собственно, и это тяжело, но у них уж образовалась привычка к комфорту, к первенствованию, к поклонению. Им лишиться всего гораздо труднее. Ведь они не испытывали мучений совести, не устали от непосильной тяжести и им не хочется отдохнуть. Но кому теперь всего тяжелее приходится, кто теперь больше всего страдает – это она. Вот уж человек, который лишился всего. Всё в руках было, всем правила, как послушной лошадкой, и вдруг лошадка вырвалась, и… даже вожжей не осталось в её руках. Вот кому всего труднее.

Михаил тоже отказался. Впредь до всенародного избрания. Напрасно он это сделал. Конечно, по отношению к брату этот поступок и хорош. Чем?.. Я не могу объяснить, как. Но как будто он говорит: «Если он не хорош, то лучше ли я?» Вот этим поступком-то он и ответил отрицательно на вопрос. Но… ведь «для блага родины» – вот лозунг переворота. И Михаил должен был взять власть в руки на этот момент. С другой стороны, конечно, он хочет себя гарантировать. Конечно. Всё это теперь так шатко, так неустойчиво. Понятно, что он хочет найти себе пункт, на который он мог бы опираться. Но всенародное избрание… Состоится ли оно? Думцы будут агитировать в пользу революции. А это несвоевременно, этого не нужно. Это не вяжется с ходом всей истории России. России нужен царь, хотя бы он и пользовался ограниченной властью, хотя бы он был царём номинально.

О, что бы обо мне сказала Клавдия и все тоже с ней. Монархистка, постепеновка, черносотенка… Каких только названий не придумали бы они. Да разве дело в названии? Глупенькие они. Для них в названии – всё.

15 марта 1917 г., среда

Я думаю, что теперь народ взял… впрочем «народ» – это не то слово, каждый человек взял на себя очень тяжёлое обязательство: полную ответственность за все свои действия. Это очень трудная вещь, она потребует сильного напряжения воли, постоянного внимания к себе, постоянной проверки малейших действий. Конечно, это очень хорошо. Это будет воспитанием воли и самостоятельности, развитием общественности. Но какого напряжения всех сил потребует это, и как трудно всё это при таком малом проценте образованности в России. У нас так странно понимают свободу. Каждый по-своему. Теперь, например, вот Агния Мироновна рассказывает, бабы говорят: «Ну, слышь, нынче лишних барынь не будет. Всех кухарок отберут. Сами и стряпать будут. Вот и барыни!»

А другие понимают свободу эту самую вот как: идёт человек по улице (солдат, в констатированном случае), понравилась ему барышня, обнимает и целует её со словами: «Свободная Россия». Вот, подумайте! Неужели наша неприкосновенность не гарантируется свободой? Ведь это что же за хулиганство такое? Нужно ведь уважать себя, чтобы не сделать чего-нибудь неподобного, не меньше, чем уважать чужую свободу. А вот, об уважении чужой свободы, у нас не привыкли думать. А если бы каждый так думал – как значительно легче стало бы жить.

18 марта 1917 г., суббота

Зина пришла сегодня и рассказывает: «У нас, – говорит, – так понимают свободу, что “мы (солдат рассуждает) получаем полтинник в месяц, пусть и прапорщики столько же получают”. А бабы – “теперь равенство, ну, и не все городским в шляпах ходить, мы купили тоже…” Так и ходи! Кто запрещает? Не в шляпе дело. Ну и ещё – “пускай теперь и дамы-фри работают, пускай поработают с наше, мы вон – по пояс в воде работаем…”. А в тоже время непременно хотят, чтобы им “отдали всю землю. Надо и у церквей, и у монастырей, и у помещиков всю землю отнять”. Какое же это равенство, совсем наоборот выходит. Если уж равенство – так и работать надо, землю поровну между всеми. Тогда и все работать будут, и равенство будет, а то, что за несправедливость». Вот что Зина рассказывает. А тут баба приходила, Ивановна, так быть не может, волнуется, «как можно без царя! У нас все говорят, что царя надо. И солдат пришёл раненый, баёт, що солдаты же не идут в бой-то, – за кого де мы теперь пойдем, – царя у нас взяли». Очевидно, в войске разлад существует. Да, и где хотите – возьмите, невозможно, чтобы были одного мнения. Странно, что во Временном правительстве забыли такой громадный процент русского населения – крестьянство. Почему громадное влияние выпало на долю солдатских и рабочих депутатов, а крестьянство – это подавляющая масса населения России – не имеет представителей в лице самых деревенских представителей. Я не умно это сказала, но ведь вот рабочие, например, из их среды множество депутатов обыкновенного среднего уровня образованности, почему же из крестьянства нет обыкновенных, типичных представителей? Нет, не выходит у меня словами-то, что я думаю.

21 марта 1917 г., вторник

Вчера получила письма от Юдиных, Лиды и от Юрия. Этот ничего не пишет относительно настроения в Питере, а Лида и Соня вместе с Елеткой и Мишей очень светло смотрят на настоящее и, тем более, на будущее. Впрочем, Соня пишет: «Только бы теперь не было разделений на враждующие партии, все бы… сознательно отнеслись к свободному гражданству, не было бы сословной ненависти и недоверия, и свобода одного не отнимала бы этой свободы у других…». А вот это-то как раз и есть, и это страшно. «Не может устоять царство, если разделится само в себе», – вот оно и начинает разделяться. У нас нет чувства гражданственности, нет сознания собственного достоинства. У нас есть порыв и пассивность, но неуклонной настойчивости и твёрдой энергии, у нас свобода – это не добровольное обязательство уважать чужие права наряду со своими, это – «моему нраву не препятствуй!» У нас равенство –  значит, я хочу быть грубым и нахальным, и не смейте мне возражать, если вас я поцелую, а тому плюну в физиономию.

Наше равенство не есть равенство прав и ответственности, потому что каждый совершеннолетний человек ответственен за свои действия – нет, это купить шляпку и туфли на каблуках, ехать в 1-ом классе. Наше равенство в костюме, наша свобода в унижении всех, если они мешают нашему капризу. Господь Великий, пусть лучше такие равенства и свобода перестают быть ими. «Живи и жить давай другим», а мы для собственного удовольствия не подумаем об этих других. У нас каждый за себя и никто за всех. Не может быть республики при таких условиях. Это будет не единая великая республика, а союз городов, да и союз ли? Это будет полное разделение, и огромная Россия перестанет существовать. Царь должен быть. Пусть это будет только имя, пусть воля его будет ограничена, для неограниченной власти нужен, если не гений, то громадного практического ума человек.

3 апреля 1917 г., понедельник

… Иду домой – в окне, вижу, Маруся! Ну, и сейчас же, конечно, выбранила её за то, что она меня разочаровала. Ну, так что ж – говорит, тем приятнее сегодня.

Она сидела у меня в субботу долго, рассказывала кое-что, но очень мало. Между прочим, она сказала, что в Питере Керенскому верят больше, чем всем, что когда какое-нибудь встречается сомнение, так всегда вызывают Керенского, и что он скажет – то и будет, тому и верят. Что он сыграл большую роль, чем Родзянко, что он симпатичен, такой молодой, бледный и милый. Что он так много работает, сведущ и такой дельный, что приятно на него смотреть, приятно с таким человеком работать.

11 апреля 1917 г., вторник

Мне самой многое не нравится в этих клубах и т. д., но меня до такой степени раздражает, когда эти все бестолковые старушонки, вроде Михайлихи, Хохловой или Капочки, смеются над ними, над «фанатиками справедливости и равенства», как сказал Пирогов о молодёжи. Я не могу слышать их насмешек, а заговори… они прикидываются непонимающими, или городят такие нелепости, что все слова разбиваются о непроницаемую броню их презрительной насмешки… И их не переубедишь, а сам расстроишься. И все, главное, ссылаются на Св. писание и на слова Христа… И вот до самой серединки меня это возмущает. Разве не об этом говорил Христос? Разве не о равенстве и братстве учил Он? Но Он учил о любви, а мы – люди и у нас любовь часто гаснет в ненависти. Если б мы ненавидели свои недостатки больше, чем недостатки других! А к ним мы так часто слепы и вынимаем брёвна из глаз других, не вынув сучьев из своих. Ведь и я то тоже! Где у меня рассудок? Они все воспитывались в духе неограниченной монархии и привыкли пассивно повиноваться. А, кроме того, ведь трудно переменить убеждения на старости лет. И разве я так далеко ушла от них. Я, консерваторка по натуре… Конституционалистическая монархия – тоже монархия. Но, право же, я убеждена, что для России это – наилучшая форма правления. Только зачем, зачем они опираются на Христа, когда говорят против учения Его?

Ну, начала со скуки и доехала до политики. Теперь, впрочем, все дороги ведут в Рим.

26 апреля 1917 г., среда

…Соня пишет в своём письме: «Свобода, равенство и братство – это святые слова… А теперь осуществиться могут, может быть не в идеале, но могут». Осуществиться в идеале! Осуществлённый идеал… да этого не может быть. Не может идеал осуществиться. Достигнутый идеал – уже не идеал. Я не понимаю иногда, что значит «идеал»? Мне кажется «идеал» – это совершенство, это – высшее, что создаёт себе человек, к чему он стремится. Да, жизнь – это осуществление идеала, признаю. Но идеал не должен быть осуществим, ибо что же тогда? Или придётся признать, что «идеал» не идеален, что есть ещё что-то высшее, чего ещё нужно достигать, к чему надо ещё стремиться. Надо создавать новый идеал <…>

2 мая 1917 г., вторник

Сегодня Зоюшка – именинница. Ходили. Торопились дошивать карты и не дошили, но надели всё же. Разговоры шли, конечно, о политике. Вернее, не о политике, а о настоящем жизненном моменте, ибо нынче политика – жизнь. И горько, и больно. Может быть, слух, а, может быть, и правда – Родзянко арестован Советом солдатских и рабочих депутатов, и в связи с этим французский и английский посланники потребовали из посольств свои бумаги. Брусилов (Брусилов Алексей Алексеевич – русский военный деятель, генштабист, генерал от кавалерии, войска которого осуществили прорыв австро-германского фронта в 1916 г. ( т.н. «брусиловский прорыв») 22 мая 1917 г. приказом Временного правительства назначен верховным главнокомандующим.прим К-нъ) будто бы отказывается, а Гучков (Гучков Александр Иванович – промышленник, лидер и основатель партии октябристов(Партии сторонников царского манифеста 17 октября 1905 года), депутат Госдумы. В первом составе Временного правительства – военный и морской министр. — прим. К-нъ) подал в отставку, что за Ленина – весь Балтийский флот, а в армии дезорганизация. Тяжело. И слушать, и говорить, и думать. Всё это говорилось Иваном Аполлоновичем и Теодором Васильевичем при Ю. А., и она по виду очень расстроилась. А Зоюшка говорит: «Вот вы у меня мамашу на неделю расстроили, настраивайте, как хотите». Мне показалось – она была недовольна разговором. Должно быть, она многое из слухов или из газет не передавала, замалчивала. А Ю. А. взволновалась, тут уж понятно, главным образом, за Юрия. Она рассказывала, что от него теперь получаются странные письма, что он пишет, что хотел бы сбежать оттуда, что «обществу, которое его окружает, он предпочел бы общество диких зверей». Понятно, что слухи объяснили ей теперь одну сторону его настроения и общего душевного состояния. Ну, она и взволновалась сильнее. Да ещё говорят, что будто бы в Петрограде продовольствия хватит только на 2 дня. Какая же мать не забеспокоится?!

25 октября 1917 г., четверг

Вшивцев пришёл с каким-то серым лицом. Мы все сидели в столовой, кроме Зои и Лены М. Последняя – учила физику в гостиной при свете маленькой лампы. Лены Г. не было дома. Папа ещё пил чай, а мы – остальные – занимались по большей части чтением. Он поздоровался без обычных прибауток, подсел к папе на дядину табуретку и стал что-то ему тихо рассказывать. Я не вслушивалась, встала со своими книгами и позвала Шуру с собой в залу. Там мы устроились у Лениного огонька.  Только через некоторое время вдруг доходит до сознания тихая фраза: «Керенский арестован». Когда занят чтением или чем-нибудь другим, фраза, сказанная громко, обычно – громко, производит значительно меньшее впечатление, чем та же, сказанная вполголоса. Почему происходит это явление? Сильнее ли возбуждается любопытство оттого, что точно хотят что-то скрыть, или другая причина этому? И только ли у меня это бывает?.. Впрочем, сейчас не об этом я хочу сказать. Книга отброшена и я – в столовой. «Что это, вы интересное рассказываете?.. большевиками…» Какое неприятное впечатление. Не хочется ни отвечать, ни думать о чём бы то ни было. Общее молчание… Но и молчать нехорошо. Ещё хуже, ещё неприятнее. И я говорю, оглядывая всех, с надеждой, что хоть кто-нибудь подтвердит мои слова: «Ну, что же? Может быть, это ускорит развязку… Чем быстрее пойдут события, тем лучше…» – «Но как всё-таки это ужасно!» – «Начало конца…», – говорят вокруг. А мама вздыхает за самоваром, крестится и говорит: «Да, уж теперь. Спаси, Господи, люди Твоя!»

Без числа (между 26 и 29 октября 1917 г.)

Какая гадость! Почему это, когда Корнилов шёл к Петрограду, его называли изменником – он ослабляет фронт! А Керенского не называют предателем, если он взял войска с фронта, из ставки идёт на Петроград. Почему? Но Корнилов – благородная, открытая душа, а этот – флюгарка, полное противоречие самому себе и своим убеждениям, если только они у него есть! – словом, во всяком случае.

30 октября 1917, понедельник

Капит. Конст. спрашивает маму: «А что пишут теперь про войну?» Как это странно теперь звучит. Ведь войны давно нет. Есть что-то худшее, что-то такое, перед чем война – ещё не последнее зло.

7 (может 17-?) ноября, вторник

И даже что-то внутри дрожит. А уж зевается – даже рот устал. Сейчас ещё третий час, а, кроме папы, все дома. Большинство сидит в гостиной. Всех ведь отпустили рано, около двух, а из Поляковской – в час. На улице большое движенье – гимназисты, реалисты, девочки, чиновники… Все домой торопятся. Прошёл слух, что винный склад громят. А шкапчики закрылись, и с рынка бабы бегут, ревут. Магазины заперты с утра. Мимо проехали до десятка верховых солдат. Через некоторое время обратно проскакало три. «На улице народ толпится, людно», – говорит Саша. Ходила за молоком. Сейчас обедать. Но папы ещё нет <…>

18  ноября 1917 г., среда

Вчера погромщиков, очевидно, успели предупредить. Остаток дня прошёл спокойно. Но в Петербурге (Юрий пишет – Ю. А.!) – «это ещё цветочки, а ягодки будут впереди».

11 (может 22-?) ноября, воскресенье

Всё не могу согреться. Ах, так и дрожит всё внутри. А по спине мороз пробегает. И чего это? Опять лихорадка, что ли? Но ведь температура… впрочем, не мерила. Но не чувствуется, чтобы была повышена. Однако за сегодняшнюю – вот сейчас! – поручиться не могу. Как притупилась, однако чувствительность: сегодня утром узнала, что вчера в перестрелке между охотниками (охранниками) и солдатами-большевиками убито пять человек, – никакого впечатления. Вообще, как-то я теперь перестала удивляться, чему бы то ни было. И удивляюсь, если кто-нибудь удивляется. Конечно, сегодня всё-таки неспокойно. Многое-множество пьяных. Выпускают спирт. И так много, что на льду на Вятке, говорят, образовалось озеро. Вчера около 12 часов дня молоко на рынке упало до 75 коп. с 3-х руб., – это мужики и бабы – торопились освобождать посуду, чтобы не опоздать начерпать спирту. И сегодня льют весь день, и отовсюду бегают с бураками, вёдрами, даже с бочками, по слухам, приезжают с Макарья, с Дымкова… Рыбы – папа ходил в палату, рассказывает – много-много дохлой. Запилась…

4 декабря 1917 г., понедельник

Ну, и творится же на свете! В субботу ни освещение, ни вода не были доступны городу. Мы таяли снег, да пары две вёдер добыли у какой-то Репиной из колодца. Хорошо, что горит у нас керосин, а то и в темноте насиделись бы. Как странно посмотреть на улицу было, – непривычная темнота, нигде не видно светлого круга фонаря. Большевики захватили и электрическую станцию, телефон и водокачку. Вчера, однако, среди дня вода пошла, а сегодня опять – Лена Малинина прибегала из гимназии сказать – предупреждают, что снова водопровод будет заперт, чтобы набирали воды. А у нас кадка худая. Ах, моя голова! Масляная… в пятницу хотела мыть – неделя после бани прошла – просила маму воды поставить, так она не захотела, говорит – «после», «завтра вымоешь». Надеялась на сегодня – опять воду запирать хотят. Со вчерашнего дня не работает почта. Опять пропадёт моё письмо к Соне, необычайно длинное и даже горячее и с рассуждением, т. е. именно такое, которого она ждёт, какое ей хотелось от меня получить. Словом, ей не везёт, моё большое заказное письмо до сих пор не получено, а скоро уж два месяца, как оно отправлено. Не знаю, как в других местах, а у нас-то это в связи с выборами в Учредительное собрание почта, телеграф и железнодорожники отказываются работать, если пройдут большевики. Да, кажется, это повсеместно, только у нас вот эти дни выбора идут: вчера, сегодня и завтра. Мы с Зиной, тётей Юлей и папой ходили вчера в районный пункт (избирательный участок — прим. К-нЪ). Нельзя сказать, чтобы народу было много: так, идут один за другим. Но нельзя сказать, что и пусто. Я не чувствовала «важности и великости» момента, как это говорится в книжках, и руки у меня не дрожали, когда я заклеивала конверт со списком. Мне было просто чуть-чуть весело и немножко странно. Конечно, из этого не следует, чтобы я не понимала всей важности результатов выборов и прочее. Я хочу сказать только, что шла я туда не с «торжественностью и важным спокойствием от полного сознания важности» происходящего, как о том часто говорят многоразличные авторы. И тайная комната ничуть не окружила меня таинственно. Мы прошли туда вместе с тётей Юлей, а там старичок какой-то заклеивал конверт гуммиарабиком. При нас ещё вот какой инцидент произошёл: какая-то плохо одетая тётка прямо, получив конверт, отдала его барышне, а эта и опустила в ящик, потом подаёт листик, говоря:

– Нет, уж вы отдали.
– Да я пустой конверт отдала! Тогда позвольте мне другой.
– Не можем. Ничего не поделаешь… голос потерян.

Так бедная тётка ушла, огорчённая.

Папа сегодня дома, у них в Палате (государственных имуществ — прим. К-нЪ) тоже забастовка, уж почему – не знаю. Первую гимназию до седьмого распустили. Только это странно, – подсчёт будет 6-го и в следующий день, а вот когда будет известен результат, – ожидаются большевистские беспорядки. А пока идут выборы – всё – тайна – почему же в это время не учиться? Не знаю, уж чего, что там думают!

Источник

ПРОДОЛЖЕНИЕ «ВЯТСКОГО ДНЕВНИКА» НИНЫ А., ЗА 1919-1922 гг. – ЧИТАЙТЕ В СЛЕДУЮЩЕЙ ЧАСТИ.

Отредактировал: КиевлянинЪ, форум «Глобальная Авантюра»

 

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Одноклассники
Метки: , , , , ,

Комментарии запрещены.