Вятские девушки, мечты, революция (2)

эксклюзив «Вместе Победим»

 Тайны русской души (Дневник вятчанки Нины А.)

Продолжаем публикацию дневника Нины А. из Вятки Его начало, относящееся к 1909–1917 гг., можно прочесть в 19-м выпуске альманаха «Герценка: Вятские записки» (Киров, 2011). Дневниковые записи Нины А. к публикации подготовил и предоставил В. А. Бердинских.

В 1919 году Нина А. работала на Вятском железнодорожном телеграфе, скрыв свое заболевание туберкулезом. Затем до января 1920 г. по болезни не работала вообще — училась на курсах дошкольного воспитания. Очевидно, что голод, холод и гражданская война обострили болезнь. С января 1920 года работала в Вятской библиотеке им. Герцена.

Часть II
Глава 8. 1919 год

23 июня 1919 г., понедельник

Ну, так вот что было причиной этого крушеньица – извещение из телеграфа о назначении Главной врачебной комиссии.

А накануне я взяла было себе премилую ученицу, маленькую татарочку. Такая хорошая детка, с такой глубокой серьезностью отношения ко всему. Эта удивительная и очень трогательная детская серьезность вызывает удивительно бережное отношение к себе, похожее на уважение. Вот этим уроком я хотела сделать себе большой экзамен. Но теперь, теперь…

Откроет ли мне завтрашнее свидание с судилищем какие-либо возможности? Вернее, это будет кабала. Господи, Боже мой. Ведь то, слишком личное, что у меня является самым веским «против» – не весть что на физико-математических весах. И если может быть оценено, то только не идущей в расчет в этом случае ее отраслью – психиатрией, поскольку она связана с нормальной психологией. Не больше того. Надо быть лишь человеком, чтобы взвесить с достаточной точностью это «против»! И, значит, закабалят меня снова, так как солгать не хватит совести.

10 июля 1919 г., четверг

Город отвратительно действует на меня. Вчера только вернулась из деревни, там от сбора земляники и прогулок до боли во всём теле устала, и измучилась от недосыпания и желудочных болей и, тем не менее, там я знала что-то, что-то существенное. Может быть, жила лишь физической жизнью, но всё-таки жила. А здесь опять начинаю умирать – т. е. чувствовать какую-то мучительно-навалившуюся тяготу, и опять мысль, душа мечутся в каком-то узком кольце. Хотя я и выспалась превосходно, и желудок совсем хорошо себя чувствует.

А железнодорожники не могут от меня отстать. В обед получила анкетный лист от отдела социального обеспечения Путей сообщения (не на все вопросы могу ответить), а надо подать в контору Телеграфа. Предполагается, очевидно, вместо готового пособия выдача пенсии – это им выгоднее. Но я думаю, ещё выгоднее было бы принять санкцию Главной врачебной комиссии и забыть обо мне. Я была бы гораздо более довольна. А то тянут…

Август, 6 1919 г. Среда

В первый раз после смерти тёти Клавдиньки открыла крышку рояля и… надо с горечью признаться: приходится всё начинать снова. Пальцы еле двигаются. А ведь ещё промежуток был сравнительно очень короткий между этим «первым» разом и тем, последним. Правда, сегодня 9-й день, но всего я не прикасалась к клавишам две недели. Что ж! Начнём и опять сначала, не впервой.

А вот завтра надо идти пилить дрова, отбывать трудовую повинность. Меня с самого дня регистрации уговаривали взять свидетельство от доктора. Я не соглашалась. Я думала: может быть, эта тяжёлая физическая работа уравновесит мою тяжёлую душевную тревогу, даст здоровую физическую усталость, от которой несравненно легче отдохнуть, чем от внутренней, необъяснимо-незаметно накопляющейся; наконец, сколько более слабых, чем я, работают?! Мне просто становилось совестно. Мой паразитизм и без того уж всю мою душу измотал.

Сегодня же, во избежание возможных командировок в деревни в целях агитации, советской пропаганды, производится новая регистрация грамотных в связи с декретом о ликвидации безграмотных в губернии – подала заявление в городской отдел народного образования (дошкольный отдел) о желании поступить на курсы по дошкольному воспитанию. Не знаю, что из этого выйдет, так как принимают исключительно работниц и через их бюро.

Может быть, это и имеет под собой какие-нибудь психофизические основания, но, честное слово, это похоже на хождение вверх ногами! Механическим работникам поручается воспитание детей, а сведущим и работающим в этой (и других) области лицам предлагается носить уголь и пилить дрова. <…>

Преображение Вторник, 19 августа 1919 г.

Завтра начало занятий. Я – само ожидание. Участие Каринского (Каринский Н. М. – учёный-филолог, профессор, член-корреспондент Академии Наук) и Луппова (Луппов П. Н. – историк Вятского края, доктор исторических наук), который первый рекомендовал – как доктора истории и ученика Ключевского, программа, оглашенная Каринским, в которую входят история детского языка, психология ребёнка, история дошкольного воспитания, физиология, анатомия, патология и гигиена детского возраста, практическое садоводство и огородничество, физическое и эстетическое воспитание – музыка, пение и пластика, ещё несколько научных предметов, будит надежду на серьёзность постановки и возможность многое получить. Хочется заниматься и хочется, чтобы и в самом деле многое было проведено чисто и строго-научно. Так бы это освежило меня, очистило бы ум, подняло бы его работу. Всё это время, от первого решения поступить на курсы, я живу гораздо интенсивнее, чувствую себя живой.

Среда, 20 августа 1919 г.

Как прекрасно читает Каринский. Как глубоко-вдохновенно, сдержанно-вдохновенно говорит он о языке: «Как мало внимания уделяем мы тому чудному, прекрасному, что сопровождает нас на каждом шагу жизни, – языку. От самого раннего детства до самой смерти живем мы в мире слова. Через слово учимся, входим в общение с другими людьми, душу другого, жизнь другого – неведомую до сих пор –познаем. Отнимите слово – что будет с человеком? Что такое – язык для поколений? Жизнь веков, залог будущего совершенствования. Отнимите слово – человек не будет отличаться от животного…» Конечно, это не дословная передача. И написанное – оно мертво. Нельзя прочесть в этих, чернилами изображённых словах, того чувства, которое одухотворяет их, которое (сдержанное) слышно в голосе профессора. И голос у него красивый. А подходит он к предмету так: «Человека, который способен был бы воспринять культуру веков, самим существованием своим обязанную слову, который способен был бы по мере дарований своих дать обществу богатство своих мыслей, чувств, сделать свой вклад в культуру, мы должны воспитать. А так как словом входим мы в общение с другими, только через слово можем передать мысли, чувства и желания, то, значит, мы должны развить у ребенка правильную, свободную и красивую речь».

Среда, 17 сентября 1919 года

Какого нам красавца-лектора откопали! Я целый час не могла оторваться от его профиля. Такая чистота и детская нежность в линии щеки, такая мягкость и тонкое изящество, и благородство угадывающегося очерка губ под усами и подбородка за мягкой пышностью бороды. Откинутые со лба, но всё же падающие на виски длинные волосы, карие с длинными ресницами глаза под очками, надвинутый над ними лоб с глубокой поперечной складкой. Весь облик учёного, молодого, вдумчивого, в постоянной сосредоточенности учёного. Думается, что это человек идеи. Может быть, побывавший в тюрьме, во всяком случае, голодавший, благодаря тому, что не желает продавать свои идеи и знания. Жаль только, что читает слишком монотонно, а голос богатый и звучный.

Понедельник, 29 декабря 1919 года

Что же мне делать, если у меня нет мужества? Если я не могу спокойно выслушать все их разговоры о пилке, «шарашенье», укорах, копании в старой, выстраданной и оплаканной в своё время пыли? Если всё, уже ушедшее в невозвратное прошлое и вызванное наружу, вновь к жизни, в ссоре и упрёках, вдвое тяжелее давит сердце и выжимает горячие слёзы, которых нет даже догадки вытереть… Если эти сплетни за спиной таким камнем ложатся на грудь. И хочется спрятаться куда-нибудь, чтобы ничего-ничего не слышать, не видеть, не знать. О, что же мне делать с собой, когда у меня недостаёт этого житейского мужества и так сильно желание спрятать голову, как прячет свою страус под крыло в наивной уверенности, что он спасся от всяких бед? И ещё теперь же Сонин и Ленин приезд вновь ежечасно вызывает ярко-мучительную, старую историю моей любви. И приходят её картины перед глазами души, и я смотрю их в такой «тоске безумных сожалений…»

Не хватает сил отрешиться от прошлого и видеть только их, и только их любить. И эта тоска, и это погружение в переживание вновь пережитого, видно и, кажется, смущает их, так как мне уже пришлось услышать от Сони: «…Мне вчера казалось, что ты совсем уж не так рада нам…»

И ещё это отвратительное состояние, которое я всегда испытываю, когда в основу жизни кладётся полу-ложь. Ведь это всё-таки – полу-ложь, это свидетельство о «хроническом воспалении голосовых связок и о дурных последствиях от постоянного усиленного разговора в детском саду». Полу-ложь. Но всё-таки… И мне совестно самой себе. И другим тоже. Мне кажется, что я теряю даже призрак права на самоуважение, до того это унизительно.

Глава 9. 1920 год

Январь, пятница, 2

Как странно: один человек может сделать то, что подлежит комиссии, совету секции или подотдела… Сегодня тётя спрашивала Красова обо мне, и он сказал ей, что тогда же, как я отдала ему своё заявление и удостоверение от Шмелёва, он наложил резолюцию: «освободить». Так что теперь власть Ярослава надо мной упразднена. Я радовалась бы этому от души, если бы могла вообще радоваться сегодня, эту неделю… Я плачу каждый день, и сердце у меня болит. Не помогает ни пилка дров (я каждый день пилю с того несчастного воскресенья, когда это желание послужило причиной всех последующих ссор, ставших теперь явлением ежедневным), ни утомления от долгой ходьбы. Эта 16-ти вёрстная дорога к Кате и обратно, в среду, привела только к тому, что я исковеркала себе ноги (прихрамываю, так как болит мускул и пальцы) и обозлилась на всех и всё, а на себя больше всего, да ещё после неудачного посещения института, когда каждый шаг был мучительно болезнен, залегла спать раным-рано и проспала «новый год». Ну, вот. Так ничто не помогает. И нет такого крыла, за которое я могла бы спрятать свою бестолковую и трусливую голову. Ах, что же мне делать, если сердце у меня такое слабое?! У него не хватает мужества, и оно так боится этих мелких житейских ожесточающих оскорблений…

1920 год ст. ст. наступил

Воскресенье, 25 (числа по н/ст)

«Устраивание» на новом месте, занятия, с непривычки требующие напряжения, внимания, вечером – конференция дошкольников. Последнее во избежание слишком частых «сидений» на кровати в моём углу, т. е. воспоминаний о прошлом, которые по мере углубления в них так властно охватывают сознание, что не оставляют места никаким другим думам, желаниям… Сознаешь только ещё, что ничто не вернётся, жалеешь об этом ушедшем и невыразимо страдаешь. Может быть, непростительно такое отношение к девочкам, даже, наверное, непростительно. И это – свинство с моей стороны. Я иногда совсем не рада бываю их приходу. Одна мысль о возможности пробуждения вновь этих мучительных дум, одно напоминание о возможности страданий опять и в этот раз вызывают напряжение сопротивления, делают жестокой против воли и желания. Гадость это. Но, правда, должно быть, очень нездорово жить этой тоской о прошлом. Иначе, с такой силой не проявлялось бы это стремление к сопротивлению, во что бы то ни стало. Вот мы около недели не предавались воспоминаниям, но я каждые сумерки – час, когда они приходят – провожу в тревоге, что вот-вот придут, – начнётся страданье. Срам. Просто срам. И мне очень стыдно. Тем не менее, я ничего не могу сделать…

Четверг, 5 февраля 1920 г.

Я уже больше двух недель занимаюсь. Поэтому получила жалованье – 1200 рублей и продукты: фунт льняного масла и фунт рыжиков. Вообще говоря, у меня совсем не трудная работа. Но я незнакома с тем, как делаются заказы на разные издания, как «требуют» счета от книжного склада, что такое «личный счет» и как устраивать дела с переплётчиком. Александр Николаевич много помогает мне, и я слишком чувствую, что я одна – «как без рук». Моё всегдашнее чувство несамостоятельности и здесь сильно и очень мне неприятно. Если обстоятельства сложатся так, что Александру Николаевичу и всему культурно-просветительскому и инструкторскому отделу в связи с назначением Вейцера придётся уйти, то конечно не останусь и я. Из солидарности, разумеется, главным образом, но частью и потому, что дело мне не так уж знакомо, и без помощи на первых порах я совсем запутаюсь с делами, как запутался Кротов, мой предшественник. Впрочем, это будет ещё видно. Вчера, несмотря на сильнейшую головную боль (такую сильную, что я боялась, не вернулось ли старое?!), пришлось идти на собрание служащих Потребсоюза. Ничего себе, поучительно. Среди членов комитета служащих сидели: бледнолицый, бесцветный «присяжный говорок», по-видимому, агент профессионального союза, Сальников, о котором Надежда Ивановна Поскребышева говорит, что это «в некотором роде “особа”: если он вас полюбит – хорошо, а если нет…» – многозначительное молчание и сурово-смазливый, но неумный, должно быть, «маленький чиновник» – по определению Надежды Ивановны – Злуницын. Председатель собрания был неопытный. Шло собрание вяло, для формы только проводились через общее собрание предрешения комитета служащих. Так дело обстояло, когда среди собрания пришёл Александр Николаевич. Если это не единственный, то один из очень немногих лиц с удивительно верным взглядом на истинное значение, смысл и ценность собраний…

Так вот, Александр Николаевич пришёл, сразу охватил самую суть вопроса и очень ясным мнением по существу, высказанным им при общем внимании (со стороны одних – настороженном, других – ироническом, третьих – сочувствующем), спутал всю музыку. Только-только «агент» профсоюза и Злуницын при помощи неумелого председателя наладили дело так, как предрешили уже заранее, только-только готовились считать руки «за», как Александр Николаевич у них разрушил всю постройку, как карточный домик. Только он и был живым членом собрания…

Мне кажется, что я что-то утратила в умении словами выражать свою мысль. Что я разучилась правильно писать, – с точки зрения построения фразы, конечно, – следовательно, и правильно логически мыслить. И мне это очень досадно.

<…> И я прочла сегодня первую тетрадь. Это за 1911 год. Мне захотелось прочесть свой за этот год, хотя, пожалуй, он у меня не очень полно представлен. Во всяком случае, разница будет колоссальная. Моё быстрое развитие в ранние годы детства потом сильно задержалось – умственное, главным образом. И в те годы, когда Лида уже является мыслящим существом, способным критически отнестись к себе, своим чувствам и отношениям, способным ориентироваться в отвлеченных вопросах и разобраться в нескольких философских течениях мысли, выработать свои прочные мнения и ясно изложить их другому, настолько ясно, что и другой увидит их ясно, и с такой силой убеждения, что она действует обаятельно и свивает себе прочное гнездо в мозгу и сердце того, к кому обращена (впрочем, этот «другой» был в неё влюблен, но ведь не всегда же чувство играет решающую роль в вопросах разума), – кем я была в эти годы?..

Суббота, 7  февраля 1920 г.

Правда, Александр Николаевич «носит с собой два Петербурга». Как-то давно я от него это слышала, ещё в те дни, когда один его вид вызывал во мне раздражение. Не помню, по какому-то поводу он сказал: «На что он мне (Петербург) – я сам везде с собой два Петербурга привезу!» Мне тогда показалось это уж слишком самонадеянным и самоуверенным. А теперь я понемножку убеждаюсь, что это – правда. Сидя в своей библиотеке, я иногда слушаю интереснейшие эпизодические лекции, тем более интересные, что это – живые беседы. И они живее и прочнее западают в память, и их с удовольствием вспоминаешь, потому что с наслаждением слушал. Так я слышала о Роберте Оуэне. Ни за что не передать так в записях, как это было рассказано. С таким горячим чувством, которое не может пройти через вторые руки, ничего не потеряв в своей яркости и красоте.

А вчера он рассказывал о типах библиотекарей Герценовской библиотеки. Это очень интересно, но мои утренние свободные четверть часа прошли, надо идти заниматься. Потом уж об этом…

Четверг, 12 февраля 1920 г.

Я сегодня на службе устала почему-то. Хоть работала меньше обыкновенного. Но, должно быть, все эти разговоры и общее нервное настроение действует. Я ничего ещё не понимаю в инструкторской работе, однолавках и многолавках, но выступления Вейцера и Домына и мне кажутся достаточно нелепыми, а нахальство их противным до тошноты. На Александре Николаевиче лица нет. И каждый новый разговор с инструкторами, которые приходят с ним поделиться настроениями и впечатлениями, расстраивают его ещё больше. И вчера, и сегодня он говорит, что ему единственный выход – ехать организовывать курсы в Орлове и где-то ещё. Так как неизбежно – он вышвырнет из отдела Вейцера (этот повадился к нам: у меня взял книги и без меня уж «посетил» Александра Николаевича), и тогда Вейцер выгонит его. Вопрос лишь в том, когда это случится? Говорит: «Возьму Катю и поедем. Библиотеку оставлю на Нину. Теперь положение о библиотеке “принято и утверждено”». А я боюсь остаться одна. И есть еще слухи о разгрузке Вятки. Какие учреждения на очереди к вышвыриванию из города? Большой вопрос. Не думаю, чтоб Губсоюз выбросили, да если бы и так – библиотеку никуда не потащат, как лишнюю обузу. Так что мне не угрожает «эвакуация». Но слухи о стягивающихся в Вятку войсках, по неизвестной причине сюда направленных, о новых партиях тифозных… – как-то отнимают охоту заниматься чем-нибудь. Утром, когда я встала и делала постель, у меня было вполне определённое настроение: какая-то перемена случится. В чём и в каком направлении – я ещё не знаю. Но что-то должно случиться, хотя как будто со мной ничего не может произойти, как раскинешь разумом.

Источник

Отредактировал: КиевлянинЪ, форум «Глобальная Авантюра»

 

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Одноклассники
Метки: , , , , ,

Комментарии запрещены.